РУССКАЯ ДУША – ЭТО КОГДА
ОЧЕНЬ КРАСИВО,
ОЧЕНЬ ДУХОВНО,
НО СОВСЕМ НЕПОНЯТНО

Понять поэзию Ревякина – дело непростое и требующее усилия. Один столичный журналист признался честно: «Я, московский сноб и пижон, я ничего не понял. Я долго читал текст на развороте пластинки «Дарза» и не врубился. Мало того, что это не песни, а целая поэма, так она еще и не по-русски написана». А «Комсомольская правда» в 1992 году вынесла такой вердикт альбому «Дарза»: «Прослушав новую пластинку «Калинова Моста», начинаешь потихоньку понимать загадочность русской души. Это когда очень красиво, очень духовно, но совсем непонятно».

Ревякин принадлежит одновременно и массовой культуре как поющий рок-поэт с гитарой и культуре «высоколобой» в качестве «трудного» поэта-экспериментатора, наследующего традиции русского авангарда. Его тексты в большинстве не рассчитаны на массового слушателя. Они производят впечатление и раздражающее, и захватывающее, но это во всяком случае настоящая поэзия. Поэзия Ревякина заставляет вспомнить помимо Хлебникова (которого сам Ревякин называет одним из своих учителей), и других авангардистов двадцатых.

Но он опирается и на собственное знание говоров – результат долго «хаджа» по разным районам России и в первую очередь по Сибири.

Тексты Ревякина насыщены диалектизмами – вычур, игрень, распыл, пунец... Обычно такое слово имеет конкретное значение, плотно привязанное к быту: «пунец» – кусок красного ситца, «курень» - ягодное место, «распыл» – утрата муки на мельнице от разлета пылью. Попадая в поэтический контекст, такое слово переживает второе рождение:

Где полет пунца сруб
                                          задел...
И звездный курень
                                          целуется венком
Над головой июльских
                                          листьев...

Гордый в распыл ступал,
Радый хватать берега...

Неологизмы Ревякина иногда прозрачны (искрень, уныль), иногда провокационны, так как могут иметь множество толкований: Дурнем завернул тропу в запутень (просвечивают оба значения – «путь» и «путать, запутывать»). Есть слова совсем загадочные, когда фантазия слушателя вольна наградить их любым смыслом: Вернуться равным в круг догопыт.

Вернуться равным в круг догопыт.
Разбрызгаться в дежвень...

Ревякин возвращает нас к детскому и наивному мышлению. Корней Чуковский говорил, что детское словотворчество («вентилятор – вертилятор», «часы часыкают») – способ, которым ребенок, играя, учится понимать мир.
Слова оказываются похожими на волшебный калейдоскоп, на донышке которого вместо цветных камушков или стеклышек написаны слова. Повернешь трубочку – сложится пестрая пирамида. Еще один легкий толчок, пирамида рассыплется, и появится новый узор.
В текстах «Калинова Моста» очеловечивается природа, которая смотрит на нас из глади озер, из вечерних облаков, густой листвы деревьев,- «лицо Сибирского Востока, громадный лоб, измученный заботой», лицо России-Евразии:

«Сколько во мне кровей – вам не чета, сбился считать...».

Настойчиво подчеркиваются скифские и тюркские черты – монгольские скулы, смуглая кожа, раскосые глаза, волосы, заплетенные в косы или завязанные в узел.

Босиком, твердой поступью
Вышел звенеть волосами
Из горстей синий воздух пью,
Тропы смотрю небесами.

Мужская образность – кони, удила, чубы, стрелы, удаль, выстрелы, кистень – восходит к эпосу кочевников, к казацкому фольклору, старым разбойничьим песням. В текстах Ревякина – мотивы, типичные для этих жанров: удаль, вольница, путь-дорога, одинокая смерть на чужбине.
Среди поэтов, давших чистые образцы героики, Ревякин называет Чаадаева, Гумилева, Маяковского, из современников – раннего Кинчева. «Это абсолютно холодный, отстраненный, героический стиль жизни. Подвиг ради подвига, смерть ради смерти... Это клинок, сталь, стержень». Подобное неумение разделить дар писать и дар жить, искренность страсти, цельность натуры вряд ли способны вызвать сочувствие в наше скептическое время.

Ревякин шокирует резкостью формулировок и взрывоопасными идеями, высказывать которые в кругу интеллигенции считается дурным тоном. Слава «безумного поэта» и особый статус вне системы, вне стандарта – дает ему право на «особое мнение».

Ольга Сурова, фото Максима Полубояринова.
журнал «АйДА!», июль 1997 г.

<<