ПОЛУТОРАГЛАЗЫЙ ПОЕЦ
О творчестве Дмитрия Ревякина

Солнце в солцень
ярцень в ярцень
Василий Каменский, 1918

Много и ожесточенно сейчас спорят о русскости, о Русском, подчас мусоля и компрометируя само понятие. Особость... «умом – непонятность»... «евразийство»... Может быть. Но – главное, что мощно и неощутимо пронизывает жизнь, без чего нет ни нации, ни культуры – это язык.
Русский рок. Каков он? Мягкие струи клавишных, колокольчиком звенит – заливается гитара, глубокий бархат саксофона, привольный распев. И – дивно-юный, неунывающий, обезоруживающий дух хиппизма. Группа КАЛИНОВ МОСТ из Новосибирска. Дмитрий Ревякин.
Этот строгий юноша появился в Питере поздней осенью 1987-го, затем на У1 рок-фестивале (Зимний стадион; лето 1988). Тогдашняя программа именовалась «сибирский блюз», на деле – чрезвычайно милый фолк-рок с простодушными текстами: »Я хочу домой», «Пойдем со мной»...
Не обошла стороной и неизбежная в то время социальная озабоченность: «Эх, видно суждено моей земле страдать, дурью задыхаться, пот и слезы глотать...»
В последние три года КАЛИНОВ МОСТ явился в новом обличье на пластинках: «Выворотень», «Дарза», «Узарень» - или, если выстроить их в хронологии создания: Выворотень», Узарень», «Дарза». В сем ряду прослеживается эволюция. Ранние вещи, при всей свежести, ощутимо рыхлее, есть в них размашистость, недостаток структуры, торопливая всеядность – успеть попробовать и это, и еще то - отсюда некоторая перенасыщенность, да и вокально Ревякин интонирует чуточку однообразно... Особенно это заметно на «Узарене», записанном в 1991 г. и залежавшемся на SNC. Он определенно теряет в сравнении с гармоничной и ясной зрелостью «Дарзы», где инструментовка отмечена большей расчетливостью, даже отточенностью. Богатые эффекты – беглая китайская скороговорка, плеск и шорох дождя – придают узорчатую фактурную законченность. Значительно интереснее наложен голос. Ладная, упругая стройность «Дарзы», впечатляет настолько, что хочется назвать альбом почти совершенным. Спокойным достоинством, красивой мелодичностью выделяется песня «Крошево вытупа», одна из лучших ревякинских композиций.
Музыка Моста профессионально компетентна, но в общем, понятна. Это ранний, трогательно наивный арт-рок с элементами психоделии (чарующе- обволакивающие: «Провезень», «Оставлю дом»), напоминающий и страстных DOORS, и благородный PINK FLOYD (особенно использование духовых). Пока продуманная четкость игры не обратилась в устало-академическую выспреность, в музыке сохраняется биение жизни.
Но главное – зрелые, загадочные, ароматные тексты Ревякина. Он населяет архаичными, вымершими или вовсе несуществующими словесами оскудевшие волны русского рока. Слова плещутся, вольготно резвятся, как в первый день творенья...
Разумеется, и поэтически творчество Ревякина возникло не на пустом месте: заметно обращение к русской поэзии начала ХХ века – словотворцам-футуристам В.Каменскому, В.Хлебникову, А.Крученых, и шире – фольклорному направлению, вплоть до А.Ремизова и А.Платонова. Но любопытен и «обратный отсвет»: наслушавшись песен КАЛИНОВА МОСТА, привыкнув к цветистой, причудливой образности, терпкому голосу, неожиданно начинаешь ощущать ревякинские интонации в иных будетлянских строках! Это истинный признак масштабности творчества: только самобытный автор способен не покорно отдаваться влияниям, но создавать себе предшественников. Как говорил Хлебников: «то, что позже сбудется – им прошлое разбудится». То есть, тональность ревякинских песен заставляет по-новому обостренно воспринять национальное наследие. Можно благодарить Дмитрия за то, что он оживил полузабытую, но волшебную страницу русской поэзии, сделал ее актуальной в контексте современной молодежной культуры. Впрочем, многие ли серьезно вслушиваются в его тексты? Вслушаться, в общем, стоит, как стоит и разобраться с особенностями песен МОСТА. Они необычны: нет сюжетного рассказа, ни о чем вроде не «повествуют», ни к чему не «призывают». Эти песни требуют иного, сочувственного восприятия, пафос автора - разделить со слушателем удивленно-невинную радость открытия мира.
Речь не успевает за вдохновенностью переживания, не вмещает ослепительную новизну творческой мысли, посему поэт волен использовать не только общеупотребительные понятия, но и свой собственный, индивидуальный язык – яркий, текучий, не застылый.
Слова стареют и умирают, мир вечно юн. Если слово стерто, маловыразительно, творческая мысль ищет свежее. Увидевший мир по-новому художник, как Адам, дает всему свои имена.
Причем подчас открывает слова столь огненной ясности, что устаревшей оказывается мысль! Вот почему словотворчество приводит к бессюжетности, бессобытийности.
В начале века А.Крученых и В.Хлебников утверждали, что произведение может состоять и из ОДНОГО слова. Такое слово будетлянин именовал «самовитым». Оно – воронка из явного в тайное, черпает из глухонемых, забитых пластов языка, взрывает звуковое молчание.
Богатая россыпь новых слов буквально ошеломляет в песнях Ревякина: это первое впечатление.
Вглядываясь, видишь, как в словообразовании активно работают суффиксы: любимый ревякинский «-ень» (бедень, глазень, искрень, крадень, чурень); «-арь», «-ярь» (гожарь, господарь, снеярь); «-ица» (урочица), «-ь» (брысь, вырь, уныль). Создаются слова и префиксами (вытуп, назой, провидь); есть сложные префиксально-суффиксальные (выпарень, проторень, уверень, измонь).
Используется еще один творческий прием. В отличие от склонения и спряжения по падежам, берется чистый корень, который активизируется и образует всяческие производные. Так появляются «ревень» – «реваные Чеки» – «в листья зареван» – «не зареветь». Эта техника была открыта Хлебниковым и названа «скорнение». Поэт будетлянин подчеркивал, что так происходит восстановление утраченных слов, ибо на заре сложения языка каждый корень потенциально мог образовывать все слова. Подобное «восполнение языка», очевидно, таит богатые возможности, к коим только прикоснулся Дмитрий.
Работа с корнями ведется и по принципу словосложения: соединять «части искрошенных миров», как писал Крученых. Таковы ревякинские «горемыт», «догопыт». Наконец, возможно сращение корней, корнеумножение, дающее на выходе двухмерные неологизмы – то, что Хлебников обозначал: «два смысла – плоскость». В ревякинской строчке «в гроздья медарень груди рядил» пример подобного сращения – «медарень» (медаль+дар). В строке «ясного лясыря грудил костры зазря» неологизм «лясырь»=лясы (от «лясы точить», попусту болтать)+ лодырь – дает емкий образ! Понятию, заключенному в одном корне, придается как бы облик, очерк слова другого корня – выигрывает свежесть, выпуклость восприятия. И происходит главное откровение: язык также мудр, как и природа, мы лишь учимся читать его. Слова – живые глаза для тайны: сквозь слюду обыденного просвечивает второй смысл. Ведь слово не только называет, но и ассоциативно показывает обозначаемую вещь, оно направлено на нее, как стрелка компаса. Каждый неологизм – одновременно и знак, и образ. Вот основная ценность «самовитого» слова и вторая причина бессобытийности ревякинских текстов. Новое, неизвестное легко подчиняет старое, данное, истертое. Как поющий поэт, Дмитрий чуток к фонетической оркестровке строки. Хлебников писал: «Боги красивые звуков плескались детьми». Наслоение и раздробление фонем, ритмическое музыкальное волнение: звук! пра-звук! При этом нужно осознать, что все эффекты в пении не могут быть ни учтены, ни исчерпаны. Песня – живая плоть, устанавливающая собственные органические законы. Где казалось простое созвучие – скрывается СДВИГ, тайная творческая жизнь, коренящаяся в подсознании автора.
Сдвиг – новаторский художественный прием, открытый Крученых: слияние звуков и образование «на стыке» дополнительно «заумного» слова. Так, в ревякинской строке «вед уныль в сумерках клен» слышится «ведуны-ль» и тут же осеняет: это клен-ведун! В сдвиговом языке части слов и понятий – то в простых сочетаниях, то в сложных комбинациях – образуют составной, богатый образ. Он то совпадает, то борется с фонетическим образом. В рассмотренной строчке «у», «н», «ы», «л» образуют, по Крученых, фактуру легкую, струящуюся, как осенние листья с ветвей... Осознанны ли все эти поэтические приемы у Дмитрия Ревякина? Это его авторская тайна. Во всяком случае, пристальное вглядывание, вчитывание в строчки не является насилием над художественным текстом, но – проясняет его, заставляет работать ассоциации. Именно к такой работе призывал Хлебников, называя ее «осадой слова», отсюда лозунг: «слово – меньшей! дума - большей!»
Будетлянин прилагал его, в первую очередь, к самому себе, и вообще – к поэту. Обращаясь к творцам грядущего, он заклинал их вести точные дневники духа: смотреть на себя как на небо и вести точные записи восходов и заходов звезд духа. Траектории этих звезд можно проследить и в ревякинских песнях.
Соратник Хлебникова и Крученых поэт Б.Лившиц сравнил Россию со скифским всадником, скачущим на запад: «...размахивая копьем, мчится в облаке радужной пыли дикий всадник, скифский воин, обернувшись лицом назад (- на Восток -) и только пол-глаза скосив на Запад – полутораглазый стрелец!» Русский рок родился, глядя на Запад во все глаза, а в последнее время – и скачет, и рвется туда, что есть мочи. Но Дмитрий Ревякин, как скифский стрелец, обернулся лицом на Восток. Хлебников назвал бы его «поец» (поэт+певец+боец). В нашем рок-контексте такое определение кажется удивительно точным.

Алексей КУРБАНОВСКИЙ рок-критик,
санкт-петербургская музыкальная газета «Rock Fuzz», №10, 1993 г