Горизонтальная модель - фактически модель срединного, человеческого мира. Даже при самом поверхностном ее рассмотрении в глаза сразу же бросаются следующие характеристики.
     Во-первых, в лирике Ревякина практически полностью отсутствуют сколь-либо развернутые описания пейзажей. Нам, во всяком случае, удалось найти лишь четыре небольших пейзажных зарисовки, две из которых частью уже цитировались выше:

Седой дровосек
Рядом с сосной,
Поваленной силой нездешней.
В полдень стремится просека,
Светится небо,
Виднеются смутно дали.

Дым клубится,
Тлеют угли -
Типи прижались к лесу.
Зевают сонные скво,
Дети сопят в одеялах,
Ничего о беде не помнят…
Встреча ждет у костра,
Майский обрыв
Темнеет утес.
Двери настеж в пустых домах -
Последнее воспоминание стучится виском.
Небо уносится вдаль простыней,
Звезды светлеют
И просятся в ковши рук -
Лови!

Поросшие мхом белорусские крыши
Сквозь серую пряжу дня
Пережитым алели.
Ступени дряхлой часовни
Молчали временем.
Кресты погоста
Равнодушно внимали пророчеству воронья;
Их гнезда висели по соснам.
Блестело озеро вдали
На память Белой Лужей.

Когда парус сильных колес
Умчал далеко - в Балей
Мимо пегих овсяных полей,
Мимо бывших казачьих станиц.
Оставались в дорожной пыли
Вызревать острова конопли,
Чтобы вскоре в умелых руках
Почернеть и назваться "манчжуркой".

     Пейзажные детали то и дело возникают и в других строчках, но в цельную картину уже не складываются.
     Невнимание к пейзажу, даже игнорирование его, роднит поэзию Ревякина с фольклором, и прежде всего с эпическими жанрами. По замечанию В.Я. Проппа, "поэтика фольклора есть поэтика движущихся тел. … Пространство в фольклоре существует не само по себе, а только относительно движения героя⁷" . Действие в фольклоре всегда очень динамично.
     "Все совершается на глазах очень быстро⁸" . И какие-то детали пейзажа возникают только по мере необходимости.
     Поэзия Ревякина не столь "физична", как фольклор. В ней нет такого динамизма внешних событий, но с ним вполне сопоставим динамизм внутреннего мира лирического героя. Что также не оставляет места для пейзажных зарисовок.

     Во-вторых, обилие топонимов должно, казалось бы, создавать ощущение географической конкретности поэтического пространства Ревякина, привязки его к карте. Тем не менее такого ощущения не возникает.
     Здесь вновь напрашиваются аналогии между с фольклором. В фольклоре эпическое пространство, имея некоторые черты реального, тем не менее не является его двойником. На эпической географической карте реальные названия типа Киева или Чернигова соседствуют с выдуманными Ореховцами и Гороховцами. Тот факт, что и на реальной карте можно обнаружити Ореховец, и Гороховец, и даже не в единственном экземпляре, значения не имеет. Это не те города, что упоминаются в былинах. Да и Киев былинный - не аналог Киева реального. Это - идеальный Киев.
     Нечто подобное мы наблюдаем и в поэтическом мире Ревякина. Его пространство по сути своей эпическое. Реки, а именно их названия чаще всего и встречаются в текстах, - это не просто реки, а мифологические существа, духи местности:

Хотели понять язык Оби <…>

<…> Молчит о могиле Воителя
Суровый Онон

<…> Шепоты Оки края обнимают<…>

К этому же ряду принадлежат метафоры: "Меж ними реки целуются", "<…> Ткань живая / Рек, утесов, облаков".
Реки, озера, горы, деревья, вся Земля (былинная Мать-Сыра Земля) нередко проявляют свою сверхъестественную сущность:

<…> И ушел берегами рек,
Что любовно меня призывали
И пророчили светлой водой.

Где же вы? Где, храбрецы?
Стонет Земля, бредит Небо.

     Попадая в такой контекст, названия сел и городов меняют свое внутреннее содержание. Москва, Тверь, Хабаровск, Иркутск и проч. в текстах Ревякина - то же, что былинный Киев. В этом плане показательно рассуждение Ревякина о Москве и ее названии в одном из интервью:

"- А вот что, на твой взгляд, движет Москвой?

- Есть такая притча. Отправлял отец сына в дорогу, сказал: "Иди один. Встретишь братьев своих, они тебе помогут". А тот говорит: "Где же встречу своих братьев?" Отец ему: "А в центре зла!"

- Не очень лестно для столицы…

- В свое время дружина Святослава брала города, зная тайное слово - скрытый смысл названия города, особые вибрации, заключенные в звуке. Тем самым крепость бралась моментально. А кто расшифрует, что такое Москва, и скажет мне, - вот с тем я буду общаться…"

     Поэтическое пространство Ревякина не только имеет аналогии с фольклорным, но и вписывается в литературную традицию. Часто встречающиеся в его стихах образы степи и дороги - символы, характерные для традиции русской поэзии, причем в этом самом классическом соединении мотивов дороги и окружающей шири. Другое дело, что Ревякин использует эти образы не только символически, но и предельно конкретно.
     Основное качество больших пространств - их безграничность. См., например, у А.С. Хомякова:

Куда ни взглянешь, нет селенья,
Молчат безбрежные поля,
И так, как в первый день творенья,
Цветет свободная земля.

Нечто подобное, на первый взгляд, мы находим и у Ревякина:

Его ждут синие горы
И бесконечный простор.

     Однако при ближайшем рассмотрении оказывается, что это только иллюзия⁹. В этом поэтическом мире, в горизонтальной его модели, точно так же, как и в вертикальной, основной характеристикой является как раз разграниченность. Пространство у Ревякина делится на "свое" и "чужое". Качественное наполнение понятий "своего" и "чужого" и, соответственно, отношение к ним может изменяться в разных текстах, но сама оппозиция "своего" и "чужого" прослеживается от самых ранних произведений поэта.
     В ранних текстах она реализуется в типичной для литературной и, шире, культурной традиции нового и новейшего времени форме - сведение оппозиции "свое - чужое" к оппозиции "природа - цивилизация":

Надоест нам суета -
Мы покинем города,
И зеленые леса нас поймут.

Улыбнутся нам поляны
Родниковыми глазами,
Птицы легкими крылами унесут

В край полуночных блужданий,
Тишины и нежных слов,
Заколдованных терзаний
И твоих счастливых слез.
<…>
Ты заплачешь от восторга
И откроешь в сердце окна,
Мне шепнешь ты осторожно:
- Я проснулась!

Смоешь пыль чужих сомнений,
Блеск придуманных веселий,
Лужи мертвых откровений -
Ты вернулась (выделено нами - К.Л.).

     Это - отрывки из текста, написанного в 1984 году. В последующие годы оппозиция "природа - цивилизация" как частный вариант оппозиции "свое - чужое" из поэтических текстов исчезла, однако актуальности для Ревякина не потеряла. См., например, цитировавшийся выше отрывок из интервью 1997 года, где он называет Москву "центром зла". О том, что в данном случае речь идет о большем, чем противопоставление столицы и провинции, можно судить по другому интервью также 1997 года. В нем Ревякин представляет свою деятельность и деятельность группы "Калинов Мост" как "борьбу против урбанизма": "Если говорить о противостоянии "Калинова Моста" и урбанизма, то это противостояние мы проиграли. <...> Я говорю о воинах, которые вышли на Калинов мост сражаться с многоголовым Змеем, то есть о конкретных людях, музыкантах. Если бы мы знали, что обречены на поражение, то было бы веселей, конечно".
     Впрочем, вариант оппозиции "провинция - столица" также для Ревякина возможен:

Скоро в набег -
Москву осибирить.
Потомок каторжанина,
Правнук казака;
Еще двое:
Синеет Тибет,
Татарин аркан метит
И просятся слезы замерзнуть
В берега Сканзы.
Такая ватага -
Москва должна пасть!

     См. также высказывания в многочисленных интервью, где так или иначе затрагивается тема Москвы. Например: "Москва - это далеко не континент. Я имею в виду прежде всего ту Москву, которая в телевизоре. И она - далеко не показатель, чем дышит и живет Россия".

     Близкий к предыдущему вариант - "Сибирь - европейская Россия": "Ты пойми: русские, они разные. По эту сторону живут идейные, загадочная русская душа, <…> а мы - оттуда, из Сибири, там все неторопливо, спокойно и никакого мессианства".

     Гораздо чаще противопоставление "своего" и "чужого" пространств не сводится ни к одному из рассмотренных выше вариантов. Но в таком случае оно приобретает поистине вселенский мифологический масштаб.
     Свое пространство мыслится окруженным, стесненным чужим. Оно испытывает постоянное давление извне и может даже сжаться до размеров тела, ограниченного в движении - мотивы пут: "Руки петлей на груди / Мне сложило"; "Меченных аркан в темноте настиг"; "Выскользнуть из силков / Через страхи. / Нить в куски порвать <…>"; стесняющей одежды: "<…> Лопнет воротник у беспутного брата <…>", "Разорванный ворот свел с ума" и т.д. Тот же мотив стесненности, ограниченности легко угадывается в образах "затхлых берлог", "подвалов", стен: "За стеною - стена / За бедою - беда <…>", "Я три года стоял / Рядом с серой стеной <…>".

     Наконец, он может быть реализован в теме затрудненности или даже невозможности преодоления границы, как, например, в следующем отрывке, где в качестве границы выступает река - один из излюбленных ревякинских образов:

- А на том берегу теплее,-
Думали мы
И спешили броситься в реку -
Успеть до утра.
<…>
Не успели пловцы;
Проморгали обуздать стрежень,
И не вынесло их теченьем
Ухватить песок драгоценный.

     Ревякин видит стоящую перед человеком задачу не только в том, чтобы в условиях давления со стороны внешнего мира эффективно этому давлению противостоять и сохранить свой мир (отсюда образы пограничных дозоров, сторожевых постов и проч.; например, в тексте "Рудники свободы": "Но дозоры жгут и жгут костры - / Здесь сердца отвагу помнят"), но и в том, чтобы расширить его, максимально раздвинуть границы¹⁰ :

Вот ты готов
Ступить за этот круг.
Ты путы рвешь в куски
И преступаешь в заповедье.
Пернато песню храбрецу поют,
Благословляют танец твой;
Вперед, вперед! -
Ни тени на губах печали мглистой.

     Чужое пространство мыслится как потенциально свое. Более того, по крайней мере, часть его - это утраченное когда-то свое пространство, которое предстоит обрести вновь:

Кто поведет обрести
Заново Дон и Днепр?
Синие Дон и Днепр…

Поэту известно два способа отстоять свой мир и раздвинуть его границы. Во-первых, военное столкновение, поход:

Грянет гром - расправит в бой знамена,
Трубы огласятся серебром <...>

Дойти до Последнего Моря;
Бросить стрелы в пучины,
Осклабиться.
Лошадей покупать,
Пеной соленой умыться¹¹.

Пришла пора зрачки вонзить
Стрелой каленой в степи.
Одно лишь слово,
Крик гортанный,
Вызов дерзкий:
- Дарза!

     "Дарза" - продукт словотворчества Ревякина. Смысл этого слова поэт объясняет следующим образом: "Дарза - можно перевести как набег, целенаправленный вызов. Опьянение праздником прошло. И человек, охотник, понимает, что ему делать дальше. Уже есть четкость в действиях. "Дарза" - это как "В поход!""^.12
Тексты Ревякина насыщены воинской символикой. Выше мы уже писали о стреле и орле. Из того же ряда - боевая раскраска, всадники (вообще кони у Ревякина используются исключительно для верховой езды; единственное исключение: "Там, где река / Я запрягал /      Ржавый от слез лемех <…>"), всевозможные предзнаменования битвы, например, "звезда косматая" - комета, традиционно присутствующая в этом качестве в славянских поверьях.

Особой разновидностью военного похода является разбойничий набег:

Я в разбой прокажен,
Бросил верных жен,
- Не зови меня
Ночью волглой.

Теперь дрогнем хищно кистенем
В руке гуляки -
И ногу на грудь безродной
Поставим насечкой медной.
Никому не будет пощады.
Добычу делить в блеске костров
До хриплого крика.
А после
В колодец веков презрительно бросить.

     Часто употребляемые поэтом слова "ватага", "кистень", "добыча" и проч. соотносятся с разбойничьей тематикой. Казак ("Помнишь, бредил Запорожской Сечью?", "<...>Сивый ус кусал казак", "Когда простреленный на вылет казак оставлял скакуна<...>" и т.д.) - тоже полувоенный-полуразбойничий образ. Несколько раз в текстах упоминается Стенька ("Волгой забавляется утренний Стенька") - Степан Разин - самый популярный фольклорный образ разбойника.
     Посмотрим, кто же участвует в этих походах-набегах. Это молодые мужчины - "юные", "юнцы", "сопляки-соколы". Они прошли через обряды явно инициатического характера и теперь считаются вступившими в родственные отношения:

<…> В узел сбились поводья рук,
Клятву принял навар котла.
Локти гнули объятьями,
Вены с хохотом резали,
Утро встретили братьями,
Искупавшись в тепле золы.

Наставник смуглый роднит серьгой
Колчаны и делу рад.

Вселяет в грудь пожар неземной,
Устам дарит бронзы лад.

Еще один осовремененный вариант обряда инициации:

Юные стоим, пьем присяги звон -
Сватаем до слез целомудрие.
Возгласы сулят радость вещую -
Звездам высекать путь восторженный.

     Если мы сопоставим эти факты с обрядовой традицией славянских народов, то без труда обнаружим у "ватаг", "полков" и "дружин" Ревякина черты мужских союзов, относящихся к эпохе родоплеменных отношений¹³. Участие в разбойничьих набегах также является характерной чертой мужских союзов. В.Я. Пропп, разбирая образы разбойничьих ватаг в русских сказках, пишет: "Новопосвященным часто предоставлялись права разбоя или по отношению к соседнему племени, или, гораздо чаще, по отношению к своему собственному. <...> Разбой есть прерогатива новопосвященного <...>"¹⁴ .
     В свете нашего анализа получает истолкование еще один часто встречающийся у Ревякина мотив. Из всех частей человеческого тела в его текстах чаще всего упоминаются волосы. Они настолько длинные, что в них можно вить гнезда или завязывать их в узел; волосы также поджигаются. В тексте "Набекрень голова" два этих мотива совмещены: "<...> В узел волосы завязать и поджечь <...>"
     Длинные волосы или наоборот, опаленные, сожженные волосы указывают на то, что их хозяин прошел через обряд инициации, стал мужчиной, охотником, воином - это знак готовности к походу-набегу, а иногда даже сигнал к началу, первый шаг на этом пути:

А волосы зажигают,
Когда ищут тропу в ладони горячей.

     Еще один, известный Ревякину, способ раздвинуть границы - странничество. Эта тема представлена у него несколькими взаимодополняющими мотивами.
     Прежде всего это - уход из дома ("Оставлю дом", "Уходили из дома", "Не плачьте, мама" и т.д.) и расставание с родными. Герой Ревякина, как правило, пускается в странствие, не спросив согласия близких и даже вопреки их воле:

Не ищи меня, мать,
- Ушел день обнимать.
Ты прости меня, мать,
Пропал ночь обнимать.
Чья беда, что мы все
                         навсегда
               уходили из дома.
  Времена,
      Когда мы навсегда
          уходили из дома.

Серым днем
Оставлю дом,
Проглочу
В сердцах укоры <...>

Параллели этому мотиву мы вновь находим в фольклоре, где герой также совершает поступки, проявляя своеволие, пренебрегая предупреждениями или прямо нарушая запреты. И именно с этого начинаются его приключения¹⁵.
Народная традиция знает и прямо противоположный мотив. В русских былинах, например, богатырь, отправляясь "в поле", испрашивает благословение у родителей. У Ревякина этот мотив также присутствует:

Батя, дай совет, опоясай в путь.
Мать, не провожай.

Еще одна составляющая "страннического комплекса" - мотив, который встречается в нескольких текстах, но подразумевается, видимо, всегда - нищета героя:

<...>Все оставлю
На потом -
Оказаться
В поле голым.

Плохи дела
Да в чем мать родила
Выпал птахой в простуженный день

А я полтора года
Не принес в семью ни копейки.

Этот мотив дополняется мотивом паломничества:

Тропы в Китай уводят<...>

Пробирался тропой ночною
По камням и пескам зыбучим.
Наплясали шальные звезды
От беды отвести беду<...>
<…>Увидел стены с Лицом великим
По слогам нашептал молитвы.
Попрощался слезой в ладонях.
Провожали в путь голоса.

И замерло сердце в предчувствии дольнего града<…>

<…>Видеть во сне Тибет<…>

И, наконец, мотив скитальчества - перемещения в пространстве без видимой системы и цели (что, впрочем, не отменяет паломнический характер этого предприятия):

Не нашлось для меня дороги.
Наугад побрел средь травы.

<…>Заплутал наобум в травах и берегах.

Обманули дурные травы -
Увели без огляда грезить<…>

     Благодаря такому сочетанию мотивов, герой Ревякина идеально соотносится с архетипом русского странника в поисках Бога, праведной земли, Правды - поведенческая модель, особенно широко распространенная в среде всевозможного толка сектантов, реализованная на определенном этапе жизни, правда, зачастую в профанных формах, и многими деятелями русской культуры.

     Поскольку Ревякин, как это было замечено О. Суровой, склонен не разделять "дар писать" и "дар жить" и стремится "слить жизнь и творчество воедино"¹⁶ , страннический комплекс актуален не только для его поэзии:

" -Вы сильно зависите от материального мира - режим дня и т.д.?

-Конечно, вопросы жизнеобеспечения актуальны. А режим дня… Сегодня - здесь, завтра - в Новосибирске, иной часовой пояс. К пище вампирического чувства не испытываю. Но что человек ест, то он и думает. Это абсолютно понятно и ясно.

-Вы ходили по трассе? Приходилось невольно вести аскетический образ жизни?

-Вообще придерживаюсь этой позиции по жизни. Я постоянно на трассе".

     Рассмотренные нами способы покорения пространства являются для Ревякина не только взаимодополняющимися, но и взаимозаменимыми. То, что началось как странничество, может без всякой дополнительной мотивации обернуться боевым походом, и наоборот. Характерный пример - текст "Дай ладонь мне". Строки:

Дай ладонь мне - сверим тропы.
Нас один огонь влечет.

имеют продолжение:

Мокрые ремни торопят
Ополчить плечо.

Весь последующий текст насыщен воинской семантикой. Герой Ревякина и странник, и воин, и разбойник одновременно.
Расширение границ мира должно в конечном счете привести этого странника-воина на Небо. Он и отправляется из дома "найти горний ключ". Тропы уводят его в Китай, но при этом

Веки готовы сечь
Вырей лукавым взглядом
Новую Мекку взглядом…

     Горизонтально и вертикально ориентированные модели пространства у Ревякина в пределе смыкаются. Зачастую любые перемещения в пространстве преобразуются у него в полет. Всадники "прощаются в небеса" и "к Солнцу стремят путь", а их след "стрелой в Небесах светлеет".
     Заканчивая разговор о поэтическом пространстве Ревякина, необходимо сказать несколько слов об элементе, занимающем в этом пространстве центральное положение. Ревякин может давать ему разные названия, и очертания этого элемента в разных текстах меняются. Но всегда неизменным остается его центральное положение и то, что он является точкой начала всех походов-странствий ревякинского героя, а также местом, куда он должен возвращаться.
     То, как поэт описывает и называет этот локус, напрямую зависит от того, на каком этапе похода находится его герой. Если он отправляется в поход, то покидает дом, жилище своей семьи (примеры см. выше).
     Возвращение тоже может произойти в родные стены:

Мы решили зимовать в знакомых стенах.

<...>К вечеру кров обнимали.

См. также в народной песне, неоднократно исполнявшейся Ревякиным, записанной на одном из его акустических альбомов и даже давшей этому альбому название - "Обломилась доска", и потому вовлеченной в ревякинское поэтическое пространство:

Шел казак на побывку домой.

Но, как правило, локус возвращения описывается иначе:

Я вернулся в посвист редкий
К берегам, где в небо рос. <...>
Мне с поклоном возвращаться,
Где светлеет Ингода.

Зовут родные берега, зовут.
Разливаются реки,
Темнеют урочища<...>

В самом общем, приблизительном виде это можно было бы назвать "родные места" или, выражаясь казенным языком, "малая родина". Но ревякинские "родные берега" - все-таки несколько другое. Связь поэта и его героя с этим локусом не утилитарного или сентиментального свойства, а скорее магического.
Зачастую герой вынужден возвращаться к "родным берегам" после поражения, неудачи очередного похода:

Нелегко без надежд
возвращаться…

Когти медью зря ковал
Мне не хватит - только вам,
Вздохом крохи мая
                              обнимая.
Объезжая с головы,
Каждый встречный говорил: -
Плачем встретишь палы,
            ранний балынь. (текст "Вернулся (Мозоли рун)")

Вы думаете, мы честнее их?
Ошибаетесь.
Ничего не достигли:
Удивлять нечем,
Некуда звать.
А все-таки мы живы,
Несмотря ни на что.
Возвращаться никогда не поздно
К родным берегам
Простуженным,
Обескровленным…

Герой возвращается, чтобы вновь обрести силы, восстановиться, обновиться. Речь не идет об обычном отдыхе, или, например, лечении (по крайней мере, в медицинском понимании), или "осмыслении пройденного пути", хотя на первый взгляд и может так показаться:

Первый набег в Сетуни
Окончился полным разгромом.
Тогда повезло бледнолицым.
Отступали в сторону Солнца
Затуманить восход лицом.
Зажимали раны ладонями,
Забывали вкус поцелуя.
Целый год искали себя
В берегах Оби и Онона.

Исцеление происходит непосредственно от соприкосновения с родной землей. Здесь легко просматриваются аналогии с древнейшими мифологическими представлениями о связи, существующей между конкретным человеком и определенной территорией, а также о "гениях местности", богах и духах, которые обладают силой и могут помочь человеку только на своей земле, в то время как на другие территории их власть не распространяется¹⁷. С другой стороны, тема "возвращения к родным берегам" является частью обнаруживаемой у Ревякина мифологии возвращения. Зачастую параллельно с возвращением в пространстве у него происходит и возвращение во времени. Об этом мы поговорим ниже.

⁷В.Я. Пропп. Время. Пространство. Счет. // Пропп В. Собрание трудов. Поэтика фольклора. М., 1998. с. 153

⁸Там же, с. 152

⁹ Ревякин любит степь, видимо, как раз потому, что степные просторы создают иллюзию безграничности. Степь или другие образы ,так или иначе с ней связанные: степняки-кочевники (или какие-то их атрибуты, чаще всего антропологические - "монгольские скулы" и т.д.), табуны лошадей, "дикие травы", присутствуют в подавляющем большинстве его текстов.

¹⁰ "Раздвинуть берега" - слова из его песни "Порог сорока".

¹¹С поэтическими строчками перекликаются реплики ревякинских интервью:

"- Меня, честно говоря, не интересует, что происходит в Америке или где-нибудь в Европе. Потому что Европа и Америка - это следующий шаг. В данный момент меня интересует происходящее здесь.
- Что значит следующий шаг в отношении Европы и Америки?
- Следующий шаг - огромная империя от Улан-Батора до Дублина".

¹³ В этой связи интересно обратить внимание на вооружение ревякинских "воев". Поэт представляет их как "отряд стрелков", вооруженных луками. В текстах также могут иногда упоминаться копья или пики. Другие типы оружия (кистени, клинки) встречаются крайне редко. Тип вооружения, как мы видим, принадлежит к наиболее древним.

¹⁴В.Я. Пропп. Исторические корни волшебной сказки. // Пропп В. Собрание трудов. Морфология/Исторические корни волшебной сказки. М., 1998. с. 210. См. также: И.Я. Фроянов, Ю.И. Юдин. Исторические черты в былинах о Чуриле Пленковиче. // Фроянов И.Я., Юдин Ю.И. Былинная история (Работы разных лет).СПб., 1997.

¹⁵Об этом см., например, В.Я. Пропп. Морфология сказки. // Пропп В. Собрание трудов. Морфология/Исторические корни волшебной сказки. М., 1998.

¹⁶О. Сурова. Самовитое слово Дмитрия Ревякина.

¹⁷См. в этой связи многочисленные реплики Ревякина в различных интервью, такие, как, например, эта: "-А есть ли такое место, с которым ты себя бы идентифицировал? Как бы твой прообраз на земле? -Есть, конечно. Это поселок в Читинской области, в котором прошло мое детство…"

1 - 2 - 3 - 4

Кирилл Лодыгин lodygin@inbox.ru

Полное или частичное использование материала возможно только с письменного разрешения автора.

<<

© 1999-2004 Калинов Мост - неофициальный сайт